Остров

2023

Photo, text

I

Путешествуя в конце июля 2023 года в Украину и из Украины, я движусь в потоке пассажиров и беженцев. Последние возвращаются на несколько недель или дней в свои дома, встречаются с оставленной ими жизнью, словно проверяют, можно ли уже вернуться. Часто кажется, что возвращаться некуда. Потом, внезапно, это чувство проходит.

Девушка из моего вагона, из соседнего купе, едет через Киев в Харьков. Этот город живет в непрекращающихся воздушных тревогах. Тревоги настолько частые, что на них принято не обращать внимание. Приходят дни и недели, когда звуки тревоги в Харькове раздаются каждый час или каждые два часа, прятаться не имеет смысла, магазины продолжают работать и остается фаталистически равнодушно думать о любой угрозе с воздуха.

Киев в эти недели - значительно более безопасное место, хотя и тут осколки ракет и дронов разрушают этажи офисных и жилых домов. И всё же начиная с мая Киев периодически подвергается истощающим, длящимся изо дня в день обстрелам. Я знаю, что мои пожилые родственники страдают неделями и месяцами от бессонницы. Ночью во время воздушной тревоги они садятся на пол в небольшом коридоре, чтобы переждать обстрел в наиболее безопасном месте своей квартиры. Идти в убежище у них нет сил. 

Часто говорят о том, что война объединяет украинское общество. Но мне кажется, что опыт жизни в чуть более безопасном защищенном городе не сравним с тем, что переживает любой город, в котором небо не защищено.

В наполовину разрушенных домах Салтовского района Харькова, где часто нет бесперебойно работающего электричества, газа и отопления, уже опять живут люди. Жители города возвращаются в Харьков из европейских городов, из более безопасного запада Украины. Причины возвращения могут быть самыми разными и нет смысла их перечислять, их ровно столько же, чтобы уехать.

Моя подруга, художница Алина К. сейчас в Харькове, и вчера она рассказала мне о том, как она отправилась с фотокамерой в места ее детства, куда-то в глубину Салтовского района. Она видела почти до основания разрушенные дома, где за одним единственным уцелевшим стеклом вечером горит свет. Чудом проведенное электричество или лампа, работающая от аккумулятора, – огонь «домашнего очага» посреди руины наверняка создает образ, напоминающий декорации фильмов о последних днях человечества. 

Кроме того, руина обретает смысл именно благодаря жизни, которую в нее вдыхают те, кто упрямо не готов покидать свои любимые и привычные места. Без этого огня она была бы мертвой грудой камней. Горящее окно – словно олицетворяет связь прошлого и настоящего. Оно является свидетельством больше, чем любое разрушение.

Когда Алина К. и сопровождавший ее фотограф попыталась сделать несколько фотографий, из подвала одного из значительно поврежденных обстрелами домов, словно из ниоткуда, вышли люди и стали почти без слов поднимать с земли легкий щебень и мусор и бросать в их сторону. Никто не пытался ранить этих непрошенных визитеров, от них требовали, чтобы они немедленно ушли.

Я решаю для себя, - мысль, что это бедствие станет для кого-то зрелищем или «фотографией на память», пусть даже репортажем военного времени, казалась жителям этого дома невыносимой. Разрыв между теми, кто приезжает документировать происходящее и теми, кто его проживает без перерыва, стал слишком большим. Моя подруга не стала ничего объяснять, уговаривать, она извинилась и ушла.

Можно ли задокументировать реальность, которую не хочется принимать, ни фотографу, ни тем, кто оказывается на снимке? Она слишком походит на повторяющийся кошмар, - особенно, когда появляется медиа, готовое эту реальность тиражировать и отображать. Потому что без изображения можно жить мелочами, заботами, разговором и действием. Без изображения – можно ограничиться своим взглядом, не представляя себе равнодушный, любопытствующий, сочувствующий взгляд другого.

Я тот же вопрос задаю себе, этот текст кажется мне отчасти заведомо неудачным и лишенным смысла именно потому, что он создается в точке, из которой конец войны не просматривается.

Потому что таким образом я приближаю момент, когда война станет не катастрофой, не исключением, у которых в нашем восприятии нет никаких прав на то, чтобы быть реальностью. Она станет полноправной, «полноценно» существующей действительностью, с которой необходимо считаться. Так «правила ведения войны» долгое время казались мне сами по себе преступлением, потому что они так или иначе легитимируют убийство. Но в какой-то момент я начала ссылаться на эти «правила», как на остаток от довоенных представлений о правах человека. 

II

Моя молодая соседка по вагону ехала в Харьков, как мне кажется, без всяких сомнений в том, что она будет в безопасности и «всё будет хорошо». Уверенности ей придавала мысль о том, что ее родственники живут и жили на протяжении всей войны в том самом наиболее пострадавшем спальном районе города, в Салтовке.

Мы стояли рядом в коридоре напротив наших закрытых купе, где спали наши соседи.

На моих глазах она распаковала свой небольшой аккуратно упакованный дорожный завтрак и сообщила, что остановится в доме своей сестры, в многоэтажке, где полностью разрушен соседний подъезд. Она говорила медленно, отламывая хлеб маленькими кусочками. Она совсем не улыбалась, и казалось по-деловому доброжелательной. Мимо нас проезжали длинные составы вагонов, и она щурилась под потоком прерывающегося белого света. Мы были на границе Украины, и мне показалось, что я узнаю этот летний прямой свет, как знакомый и родной, тот по которому я скучала, не особенно это осознавая.

Я помню, моя спутница сказала о доме сестры слова «черный» и «выгоревший» так, словно тысячу раз произносила их про себя, чтобы привыкнуть к ним, «разминировать» сами слова, которые воздействуют на фантазию сильнее фотографий. Я почувствовала, что для меня эти слова совсем не разоружены, и я опять начинаю испытывать за нее слишком сильный страх. Еще немного, и я начну ее уговаривать остаться в Киеве и не ехать в Харьков. И вновь мне кажется, что в Киеве каждому гарантирована безопасность. Ведь там на протяжении всей войны живут мои близкие, друзья и родственники. И я сама с начала войны возвращалась на недели и месяцы в Киев, рассчитывая, что смогу тут жить и работать.

Некоторым киевлянам, которые всё время войны, не выезжая, были в Киеве, подобные опасения могли бы показаться издевательством. Они провожают своих близких и друзей «на ноль», на линию фронта, пролегающую через поля, леса, города и деревни. Размышления о том, как кто-то после полутора лет войны продолжает бояться тревог и обстрелов городских кварталов дронами, раздражают, если всё внимание приковано к ранениям в окопах.

И всё же в условиях продолжающихся атак, обстрелов жилых районов, промышленных объектов, рядом с которыми обычно стоят плотно заселенные многоэтажки, родной город, знакомое пространство, кажется наиболее надежным пристанищем. У себя дома я словно могу опереться не на реальность, а на память о безопасности.

Не на ту временную хрупкую минутную безопасность, которую обеспечивает передышка в обмене ударами, – а на настоящую, пролегающую где-то вне идеи войны, там, где война кажется чем-то чужим, далеким, существующим в книжках, пересказах или новостях. Для Киева это время расположено где-то в прошлом, или в фантастической параллельной вселенной, в которой война никогда не начиналась.

В эту реальность можно попасть на пути в Киев, когда становится очевидной огромная поддержка, которую люди оказывают друг другу, ни слова не говоря о войне. Со мной в купе едет русскоязычная молодая женщина из Киева и две украиноязычные киевлянки. Каждая старается показать уважение к языку другой, помочь разместить в маленьком купе чемоданы, которые не помещаются под сиденье. Кажется, так было до войны. Или такая подчеркнутая забота возможна только если знаешь, насколько ненадежен будет в месте прибытия покой обычного летнего дня?

III

За последние месяцы беспрерывных атак ракетами и дронами Киев и, возможно, вся Украина, превратились в остров, отделенный от всего мира. Вслушиваясь в стук колес, я представляю себе, что поезд пересекает океан или море, и неизвестно, поедет ли он в обратном направлении. Пространство вокруг острова заполнено глубокой войной, стрелка на компасе находит ее на всех направлениях, потом обнаруживает ее в прошлом и в будущем. В моменты, когда я представляю себе эту пропасть, отделяющую Берлин от Киева, мне опять кажется, что говорить больше не о чем. Невозможно придумать какие-то слова, связывающие города со столь разной биографией.

Эта война последовательно расширяла границы возможного, то, к чему необходимо привыкнуть, как к «новостям с украинского фронта». Воровство зерна Россией переросло в систематическое уничтожение ракетами сотен тонн зерна. Рядом с терминалами или горящими элеваторами, портами, всегда оказываются люди. Россия, поднявшая советскую сентиментальность на флаг этой войны, почти ежедневно обстреливает ракетами советские многоэтажные дома хрущевской эпохи, в которых погибают и получают ранения семьи с детьми.

Эти ежедневные удары проходят слишком безответно. Все международные заявления строятся вокруг накопительных эффектов травмы: обсуждаются тысячи незаконно вывезенных в Россию украинских детей, тысячи пропавших без вести гражданских, тысячи плененных, содержащихся в тюрьмах вопреки законам войны, подвергаемых пыткам, лишенных всех прав, 150 тысяч разрушенных домов.

На моем мобильном и мобильном соседки появляется значок воздушной тревоги в Киеве. Поезд набирает скорость после длительных остановок, контроля документов и таможни. Мимо летят, уменьшаясь домики и поля, посреди которых тонкие двоящиеся деревья будто воплощают красоту размытого движением ландшафта. Мы обе смотрим в окно.

Мое маленькое купе кажется очень уютным, пространство за окном – уже не только знакомым и желанным, но и изменившимся, новым, почти враждебным.

IV

Многие, бежавшие еще в 2014 году из разбомбленных городов и городов под постоянным обстрелами, были вынуждены в 2022 году снова переезжать, многие до сих пор находятся в поисках нового дома. Кто-то из обстреливаемых восточно-украинских городов по самым разным причинам бежал в Россию. И кто-то из этого далекого непонятного для всех оставшихся в Украине «укрытия», наверняка, с удивлением наблюдает за тем, как мало остается для них в Украине любого даже наименьшего понимания, сочувствия или хотя бы желания интерпретировать их решение.

Решение остаться жить в оккупированном Россией украинском городе часто принимают пожилые люди, изо всех сил желающие жить так, словно эта война всё еще невозможна, она виртуальна, ее будто не существует. Об этом говорила моя другая спутница по поезду в Украину, родом из Донецка. Она уже несколько лет не видела своих родителей, она не может приехать к ним, а они из-за своего возраста и болезней не готовы выезжать из Донецка. Они живут в постоянно меняющемся оккупированном городе, почти ни с кем не общаясь, кроме нескольких самых близких людей. В то же время они пытаются жить так, как раньше, до оккупации. Ее родители, чтобы выжить, сосредотачиваются на каждом конкретном дне, будто рассматривая его отдельно от общей истории или от потока новостей.

Прямой поезд из пограничного польского города Хелм в Киев приезжает в 7 утра. Я еду на маленьком маршрутном автобусе, потом иду пешком. В кармане у меня ключи от моей пустой квартиры. Ночью была воздушная тревога, но сейчас город выглядит так, как будто бы начался самый обычный мирный рабочий день. Какую-то часть дороги я иду пешком, и переживаю «искажение взросления». Почему-то дома кажутся мне меньшими, чем они были раньше. Так смотрит на родной город повзрослевший ребенок, вернувшийся после долгого отсутствия. Но меня не было в Киеве всего два месяца. Это были два месяца почти ежедневных атак Киева, ежедневных ракетных обстрелов многоквартирных домов в Украине.

Солнечный свет раннего утра заливает улицы. Повсюду клумбы, подстриженная трава, ухоженные деревья, редкие прохожие в этот ранний час идут на работу. У меня в руках фотокамера, я решаю сделать несколько снимков на память об этом первом утре в Киеве. Я фотографирую пустую улицу, Парковую аллею, и тут ко мне подходит женщина с просьбой стереть последнюю фотографию. Она рассказывает мне, что каждый день встает на час раньше, чтобы пройти длинной летней дорогой на работу пешком. Во время любой прогулки больше всего она боится в последнее время попасть на чью-то фотографию. Я стираю последние снимки, где ее маленькая фигура случайно попала в кадр на линии горизонта.

V

В первые же выходные я поехала на станцию метро Почайная, которую продолжают называть Петровкой. Это старое название, которое у большинства киевлян не вызывает никаких ассоциаций, кроме звуковых, более привычный ряд звуков. Тут расположен книжный рынок, где продаются букинистические издания, книги, которые невозможно купить в магазинах, частные библиотеки, которые распродают семьи перед отъездом. Сегодня сюда очень сложно доехать на метро. Утром уже несколько раз объявляли воздушную тревогу, метро переставало работать. Мне приходилось идти в кафе, пить кофе и ждать, когда проезд будет опять возможен.

Наконец я на месте. Очень жарко, какие-то лавки закрыты, покупателей мало. Я иду от одного открытого прилавка к прилавку, сама не знаю, что я ищу. Вокруг меня хозяева книжных киосков переговариваются друг с другом. В какой-то момент я понимаю, что все они обсуждают мобилизацию своих детей. Кто-то из детей уже на фронте, кто-то на передовой, кто-то получил повестку. Продавцы относятся к поколению людей, рожденных в Советском Союзе. У многих из них есть дети, и эти дети как раз достигли возраста, когда можно идти на войну. Описания фронта, снаряжения, тревожные ноты в голосах переплетаются. Я пытаюсь рассмотреть старые книжные обложки, но слышу один единственный разговор, который ведут многие, словно договорившись друг с другом. 

VI

За несколько недель в Киеве я опять привыкла к воздушным тревогам. Когда целый день их нет, кажется, происходит что-то странное и подозрительное. Кроме того, у них в моей памяти появилась детская аналогия – тихий час в детском саду, когда можно ничего не делать, вернее, когда предписано ничего не делать и думать о своей безопасти. Конечно, многие из тех, кого я вижу, всем этим пренебрегают. Наоборот, во время тревоги, кажется, прерывают работу, выходят из офиса на улицу пить кофе или решают сделать какие-то другие неотложные дела. Воздушная тревога будто создает дополнительные карманы времени в обычном расписании.

VII

Für eine Minute vergesse ich, wie das Krankenhaus jetzt heißt. Ich weiß noch nicht, wie ich meine nächste Woche in Kyjiw gestalten werde, ich fühle mich in der Zeit verloren und entscheide während meiner ersten Tage hier möglichst viel davon zu tun, was ich als das Wichtigste erachte.

Ich möchte meinen Bekannten, den Performancekünstler und Soldaten Bohdan Bunchak im Krankenhaus besuchen, wo er nach einer Verletzung an der Wirbelsäule liegt.

Ich beabsichtige früh am Morgen hinzufahren, aber alle meine kleinen täglichen Aufgaben nehmen doppelt so viel Zeit in Anspruch und sind so aufwändig, dass ich mich immer wieder erholen muss. Während unseres Telefonats behauptete Bohdan zuerst, er brauche    überhaupt nichts, ich solle nichts mitbringen. Dann, nach meinen beharrlichen Nachfragen, nahm er für mich eine Nachricht auf, in der er mit einer tiefen Stimme langsam, wie in einer Mathe-Aufgabe für Kinder die Lebensmittel aufzählte: Nüsse plus Rosinen plus Mineralwasser plus Ayran plus…

Bohdan hat auch Pfirsiche bestellt, aber ich finde sie nicht in den Läden neben meinem Haus, gehe weiter, die Sitschowych-Strilziw-Straße entlang. Ich gehe stolpernd, schaue in die Schaufenster der Läden und bemerke, dass ich alles tue, um mich zu verspäten. Die Straße ist voll, die Luft ist lauwarm und es gibt keine Gefahr. Der Luftalarm war heute noch nicht zu hören. Außerdem wohne ich immer noch im besonders „sicheren“ Teil des Stadtzentrums. Hier werden nur sehr selten die Häuser getroffen.

Auf dem Weg, noch im Treppenhaus neben meiner Wohnung, traf ich eine Nachbarin, die zusammen mit ihrem Mann aus Deutschland in die Ukraine zurückgekehrt ist. Wir standen nebeneinander etwas verloren und versuchten uns auszutauschen, was wir früher fast nie getan haben. Sie sollte sich freuen, wieder in Kyjiw, wieder zu Hause zu sein und ihrer früheren Arbeit weiter nachgehen zu können. Ihr Unternehmen führt kleine Aufträge für die Kyji   wer Stadtverwaltung aus. Sie meinte, das Leben in Kyjiw sei wieder „normal“ geworden – oder „fast normal“, wie sie sich korrigierte.

Dann schlug sie mir vor, gar keine Nachrichten mehr zu lesen, um sich hier noch besser zu fühlen. Sie versucht möglichst selten auf die Nachrichten zu achten und sich auf die Arbeit zu konzentrieren, fest zu glauben, dass das Zentrum von Kyjiw gut geschützt sei. Außerdem, teilt sie mir mit, habe sie endlich begonnen zu träumen! Ihr ganzes Leben lang hatte sie keine Träume gesehen und hörte immer nur die Träume ihres Mannes, die er ihr nacherzählte. Jetzt habe sich etwas verändert, sie träume fast jede Nacht. Wir verabschiedeten uns. Und dann wollte sie noch etwas sagen. „Leider", meinte sie, "träumte ich heute früh, wie eine Rakete in das Nachbarhaus einschlug. Und das ist ja keine angenehme Nachricht. Mit dieser Nachricht muss ich jetzt den Tag verbringen!“, beklagte sie sich beim Abschied.

Es ist beinahe Abend, als ich endlich im Krankenhaus ankomme. Ich fahre mit dem Taxi, um mich nicht zu verspäten und genügend Zeit mit Bohdan verbringen zu können. Auf dem Weg erklingt der Luftalarm, und der Fahrer kommentiert enttäuscht und nervös: „Jetzt werden sie uns einfach nicht reinlassen. Sie werden Ihren Freund nicht besuchen können! Ich weiß schon Bescheid!“ Ich widerspreche ihm und behaupte, dass wir auch während des Alarms ins Krankenhaus kommen. Der Fahrer wird wegen meiner Sturheit noch trübseliger.

Aber als wir am Tor des Krankenhauses sind, ist der Luftalarm schon zu Ende. Wir haben Glück, und jeder von uns bleibt bei seiner Meinung.

Die Neurologische Abteilung, wo Bohdan stationiert ist, scheint großzügig geplant zu sein. Alle Gänge sind groß und im Zimmer, in dem sechs Krankenbetten stehen, sind heute nur zwei besetzt. Bohdan ist nicht alleine, er hat schon Besuch, lacht und redet – so, als ob er an seinem Geburtstag bei sich zu Hause die Gäste zum Lachen bringen will.

Er beginnt seine Kriegsgeschichte von Anfang an zu erzählen, obwohl ich ihn nur fragte, wie es ihm geht.

Als Künstler hat er immer wieder etwas ironisch mit den Praktiken der Orthodoxen Kirche gearbeitet. Sein Vater ist ein Priester der ukrainischen Orthodoxen Kirche in Kyiw. Vor einigen Jahren initiierte Bohdan eine Performance in Mariupiol. Er lies sich an einen Laternenpfahl binden, sein Mund wurde mit Klebeband zugeklebt und auf einem Kartonschild, das wie eine Beschreibung eines Verbrechens auf seiner Brust hing, stand großgeschrieben „OTHODOX“. Auf dem Video, dass diese Performance dokumentierten, sah er mit seinem jungen fragenden Gesicht wie ein Säulenheiliger aus. Stunden vergingen, niemand von den Passanten versuchte, ihn aus dieser Haft zu befreien. Später, als er schon nach der Großinvasion ein Soldat wurde, lautete sein Rufzeichen „Stowp“, Säule.

Er erzählte mehr und mehr, zeigte zahlreiche Videos, die er als Soldat an der Front gedreht hatte die vor Augen führen, wie man in einem Schützengraben einschläft und aufwacht, wie man am besten andauernde laute Explosionen erträgt, wie man sich aufwärmt, wenn man nichts Warmes zum trinken hat. Diese kurzen Videos hat er nie veröffentlicht, weil niemand eine Chance haben sollte zu erkennen, wo seine Einheit kämpfte. Auf allen Videos sah er übertrieben optimistisch, fast schon glücklich aus, und seine brennenden Augen schauten ermunternd in die Zukunft, in der diese Videos einmal öffentlich gezeigt werden können.

Im Winter 2022, einige Tage vor der Großinvasion, entschied Bohdan nach langen Zweifeln und Überlegungen, die Kunst aufzugeben und in ein orthodoxes Kloster zu übersiedeln. Er wollte prüfen, ob er ein Mönch werden könnte. Er fuhr nach Transkarpatien, in die eingeschneite Berglandschaft und wurde vier Tage vor Kriegsausbruch in ein Kloster aufgenommen.

Es gab weder Internet noch Mobilfunknetz im Kloster. Um seine Familie anzurufen, musste man den Segen des Abtes im Klosters einholen, einen Berg zum Dorf hinuntergehen, wo man Netzempfang hatte.

Bohdan hielt die ersten zwei Wochen des Krieges im Kloster aus. Der brennende Wunsch, die neuesten Nachrichten zu erfahren und Kontakt mit seinem Vater in Kyjiw zu halten, wie auch mit seiner Mutter und Schwester, die aus der belagerten Stadt in die Westukraine geflohen waren, überforderte ihn und er verließ das Kloster.

Er besuchte seine Mutter, verbrachte einige Tage mit ihr, fand jedoch immer noch keine Ruhe und kehrte nach Kyjiw zurück, wo er seinem Vater in der fast leeren Kirche beim Gottesdienst half. Einige Monate lang fühlte er sich hier nützlich. Doch eine Unruhe ließ ihn nicht bei seinem Vater bleiben. Er betete und überlegte, was er tun könne, um inneren Frieden zu finden, und dann wurde es ihm klar: er musste sich der Armee anschließen, um an der Front ein orthodoxer Seelsorger zu werden. Der Gedanke, dass er dafür noch nicht die ausreichende theologische Ausbildung besaß und sein ganzes erwachsenes Leben als konzeptueller Künstler gearbeitet hatte, hielt ihn nicht auf.

Er ist freiwillig zur Armee gegangen. Er wurde in der Oblast Kyjiw militärisch ausgebildet und sollte zunächst dort bleiben. In den Einheiten, die in der Nähe von Kyjiw stationiert waren, war jedoch kein Seelsorger vorgesehen. Dann bat Bohdan um eine Versetzung an einen anderen Dienstort, wo es eine Stelle für einen Kaplan gab. Seinen Bitten, die von Unruhe und wiederholenden Nachfragen begleitet waren, wurde teils mit einem ironischen Lächeln, teils enthusiastisch nachgegeben.

Er wurde versetzt. Er sollte eine Infanterie-Einheit, die neben Lyman in Oblast Donezk stationiert war, leiten. Dort traf er auf einen orthodoxen Militärpfarrer, der bereits einige Monate an dieser sehr schwierigen Stelle an der Frontlinie tätig war.

Dann erzählte Bohdan, wie er verletzt wurde. Früh am Morgen wollte er die Schützengräben besuchen, in denen die anderen Soldaten seiner Einheit übernachteten. Er war für die Einheit verantwortlich und wollte seine Kameraden aufmuntern, indem er nach ihnen sah, sich nach ihrem Tagesbeginn erkundigte. Und während er aus einem Schützengraben in den anderen stieg, verspürte er etwas Merkwürdiges. Vielleicht nicht den gewöhnlichen Schmerz, den wir normalerweise kennen, sondern etwas anderes – ein Gefühl, als würde er seinen Körper auf schmerzhafte Weise verlieren. Eine ziemlich schwere Verletzung der Wirbelsäule. Doch er wurde gerettet.

Es vergingen Wochen im Krankenhaus. Als ich ihn besuchte, lief Bohdan schon auf Krücken und bewegte sich immer besser. Er meinte, dass er bald wieder wie früher gehen können werde.

Sein Freund, der orthodoxe Militärpfarrer, der immer noch in der Nähe von Lyman tätig war, rief ihn vor einigen Tagen im Krankenhaus an und versprach: Wenn Bohdan wieder gesund sei, bekäme er eine Kaplanstelle an der Front. Es sollte bereits alles dafür vorbereitet werden.

"Und dann, nach dem Krieg, werde ich wirklich in ein Kloster gehen und endlich Mönch werden!", verriet er mir und anderen Freunden, die auf einem leeren Bett neben ihm saßen und ihm zuhörten von seinen Plänen.

"Ein Mönch! Das entspricht nicht unseren Vereinbarungen!", kommentierte diese Zukunftsvision eine Freundin, eine Künstlerin, und lachte.

Фотография

Я хотела в этот приезд сделать несколько фотографий в Киеве, но у меня ничего не получалось. Один раз из-за участия в выставке, я оказалась в здании Верховной Рады Украины. Я никогда раньше тут не была, и после посещения мне сложно представить себе это пространство вне заваленных мешками с песком на случай обстрела окон. В некоторых окнах мешки выложены так, что они в свою очередь образовывают меньшее окно, через которое пробиваются сконцентрированные лучи света. Тут ни в коем случае фотографировать было нельзя.

В городе, первые выходные после моего приезда, казались лихорадочно-праздничными. Как я уже писала, Киев часто был под обстрелами в начале лета, но именно в эти выходные тут было спокойно. Один из моих любимых парков в центре города заполнили люди, которые, казалось, спешат насладиться летним вечером. Я заметила где-то в нижнем ярусе парка танцующие вальс пары. Музыка играла тихо, но ее отголоски можно было услышать среди переполненных аллей.

Маленькая фотокамера висела у меня на шее, и мне показалось, что прохожие обращают на нее внимание. Сама камера вдруг стала мне мешать, как порой мешают навязчивые фотографы. Мне не хотелось фотографировать, потому что я не представляла себе, как можно задокументировать праздник, лишенный основания, слишком нервный и торопливый, чтобы быть праздником. И всё же в воздухе разливалось ощущение радости. Раздалась воздушная тревога.

Никто вроде не обратил на нее внимание, но атмосфера переменилась. Многие сжимали левой рукой стакан с напитком, купленном в киоске, в правой – телефоны, чтобы понять, есть ли опасность. Ракеты могли бы полететь на Киев, но они полетели на Днепр и попали в многоэтажный дом. Музыка затихла, пары перестали танцевать.

На следующий день я пришла в парк в то же время, он был полупустым и тихим.

В августе, ближе к моему отъезду, дни стали очень жаркими. Киев не подвергался атакам уже больше недели, а на звуки воздушных тревог, казалось, никто вокруг меня не реагировал.

Когда шел дождь, воздух наполнялся особым киевским запахом разогретого влажного асфальта и листьев. Моя подруга говорила мне, что время для нее сейчас измеряется сезонностью, после полномасштабного вторжения она словно не могла больше мыслить датами, историческим временем. А меня всё еще навязчиво преследует мысль, что лето 2023 года – фальшивое, что зима двадцать второго года до сих пор продолжается. Она только выглядит, как лето.

В день перед отъездом я встала ранним утром, сразу после конца комендантского часа, когда было еще прохладно, и пошла на центральный пляж, в ту его часть, где я часто бывала ребенком с родителями. На улицах еще никого не было. И я решила, что фотографии, которые я сделаю в это время, станут наименьшим вмешательством в их жизнь. Мне хотелось заставить фотографию, не выставлять эмоции на показ. Свои чувства особенно хотелось скрыть.

Август-Сентябрь, 2023

Фотосерия "Остров" под этим линком